Вдова держалась на удивление стойко: великолепная осанка, совершенное спокойствие, сосредоточенность. Она была не из тех, кто открыто выражал свои чувства. В шаблонной сцене с рыдающей вдовой, прыгающей в гроб к мужу, для нее не нашлось бы роли. Даже тогда, когда гроб опускали в могилу и один из родственников душераздирающе заверещал, ни один мускул не дрогнул на ее лице, и она сохранила самообладание и сдержанное достоинство, с которыми появилась в воротах кладбища, провожая супруга в последний путь.

Стоя у вечного приюта своего мужа, она выглядела скорее уставшей от утомительных и горестных ритуалов и слишком большого количества людей, чем убитой горем. Отсутствующий взгляд говорил о том, что ее мысли, возможно, находились сейчас где-то далеко отсюда.

Эдвину тоже было не по себе, ему очень хотелось побыстрее покончить с похоронами и поминками, сохранив в душе живой образ ставшего ему по-настоящему близким этого прекрасного, душевного человека. Он даже подумывал о том, чтобы вовсе не приходить на трапезу, устроенную в основном для влиятельных лиц, спонсирующих множество благотворительных акций покойного. Многие из этих чиновников, вероятно, даже не совсем понимали, на чьих именно похоронах оказались. Да, среди них Николасу явно нечего было делать, но накануне позвонил нотариус и попросил его прийти. Намечалась приватная беседа, в которой бывший воспитанник и любимый ученик мистера Максфилда обязательно должен участвовать.

— Что, прямо на поминках? — спросил его Эдвин удивленно. — Ты считаешь, что это подходящая обстановка для разговоров?

— Вдова считает, что мы можем спокойно обсудить все в одной из комнат поместья Кресроуд. Она хочет разобраться с делами мужа немедленно.

Это со мной она хочет разобраться, подумал Эдвин Феннесси. Ник, должно быть, упомянул меня в завещании, и ей это совсем не по нраву.

Он надеялся, что его учитель хорошенько позаботился о том, чтобы миссис Максфилд не наложила свою лапку на дом и бизнес мужа.