– Можно укрыться в павильоне, – сказала она.
Они вошли внутрь, и он стал у окна. Сара стала за его спиной и потихоньку растирала руку. Он, должно быть, увидел это боковым зрением, потому что резко обернулся и склонился над ней.
– Господи, что я наделал! Кисть совсем посинела. Дай, я разотру.
Она вдруг испугалась его прикосновения.
– Нет-нет, все в порядке. Только онемела чуть-чуть.
Он внимательно посмотрел на нее.
– А ты молодчина, леди Сара Латрел, – медленно выговорил он.
– Стараюсь, как могу, – ответила она.
– И это очень много. Она посмотрела в окно.
– Дождь кончается. Хочешь зайти к нам выпить кофе?
– Английского кофе? – недоверчиво переспросил Эд.
– Почему, американского. У нас, правда, вода неподходящая, но я наловчилась варить довольно сносный.
Он улыбнулся одними губами.
– Тогда непременно надо пойти попробовать.
Сара понимала, что нужно дать Эду время выйти из мрачного настроения, забыть ужасы Швайнфурта. Но ожидание и бездействие оказались мучительны для нее. Вернувшись в госпиталь, она поймала себя на том, что думает о нем все больше и.больше. Она беспокоилась за него. Он был слишком молод, да и все они были слишком молоды, чтобы стать свидетелями таких ужасов. От такого разрушаются, каменеют, мертвеют сердца. Она молила Бога, чтобы Джайлзу не пришлось пройти через такое, потому что только теперь, благодаря Эду Хардину, поняла, что такое война.
Теперь она знала, что война – это не просто затемнения, дефицит и налеты; война – это смерть и разрушение, это массовая гибель людей, это боль, горе и бесконечные потери. Она всегда жила благополучной, безоблачной жизнью. Теперь жить стало труднее – без слуг, автомобилей, изысканных платьев – всего того, что само собой разумелось раньше. Но что значили эти лишения по сравнению с тем, что выпало на долю Эда Хардина и многих, многих других!
Джайлз скупо писал о себе, но он был военным летчиком, истребителем, которому приходилось сражаться один на один с противником.