Неделю назад я наседала на О'Даффи с требованием рассказать мне все, что ему известно о зацепке, которую моя сестра оставила перед смертью, о словах, которые она нацарапала на камне в той аллее, где ей пришлось умереть: «1247 Ла Ру».

Инспектор сказал мне, что полиции не удалось найти подобного адреса.

Зато это удалось мне. Правда, для этого мне пришлось выйти за рамки своего представления о мире, но в выходе за границы обычного я в последнее время преуспела, как ни в чем другом. Впрочем, в подобном самосовершенствовании, если его можно так назвать, нет моей заслуги. Довольно легко начать думать без привычных ограничений, когда судьба сбрасывает на крышу вашего уютного домика двухтонного слона. А наши рамки, то, во что мы решаем верить, – это и есть уютный домик, который мы строим в своем воображении, чтобы почувствовать себя в безопасности, защититься от внешнего мира. Теперь мой домик защищал не лучше, чем бумажный зонтик от проливного дождя.

О'Даффи опустился на диван рядом со мной – гораздо осторожнее, чем я ожидала от мужчины с таким количеством лишних килограммов.

– Я знаю, что вы обо мне думаете, – сказал он.

И когда я попыталась вежливо возразить – манеры хорошей девочки с Юга нелегко, если вообще возможно, уничтожить, – он отмахнулся от меня тем жестом, который моя мама называла «ш-ш-ш, малыш».

– Я двадцать два года работаю в полиции, мисс Лейн. Я знаю, что думают родственники убитых, дела которых пришлось закрыть, знаю, что они чувствуют, глядя на меня. Боль. Злость. – Инспектор издал сухой смешок. – Они убеждены, что я просто хамоватый идиот, который слишком много времени проводит в пабах и совсем не занимается своей работой. И верят в то, что близкий им человек успокоится на том свете лишь тогда, когда убийца будет гнить в тюрьме.