– Да, он изменил мне с другой. – Волосы упали, закрыв глаз.

– Меня это не удивляет! – крикнула я. – Тебе следует чаще мыть голову!

Она моргнула единственным глазом.

– По крайней мере, он хоть с кем-то спит. По крайней мере, вы спите вместе… – К этому моменту мне уже стало стыдно. – Бьюсь об заклад, что даже кенар до того, как он его изжарил, делал это!

Глаз выпучился.

– Тетушка Эм, – робко произнесла она, – разве канарейки это делают?

– Провались все к чертовой матери! – завопила я. – Очень жаль, если не делают!

Джоан подошла ближе, озадаченная, нерешительная, и добавила:

– Но у меня вообще нет кенара…

– Теперь и не будет, – ответила я, едва сдерживая смех. – Ты ведь не собираешься его завести?

У нее был такой скорбный вид, что меня стали мучить угрызения совести. Я взглянула на часы. Через полчаса предстояло отправляться в дом миссис Мортимер.

– Прости, не знаю, что на меня нашло. Наверное, расстроилась из-за отъезда Сасси. – Хотя я точно знала, что дело вовсе не в этом. – Пойди сделай себе чашку кофе и, пока я не ушла, расскажи все.

Есть исполненная невыразимой нежности картина «Испытание», кажется, Тинторетто – да, поскольку она хранится в Венеции, конечно, она принадлежит кисти ее вездесущего гения, этого ненасытного стяжателя славы, – на которой изображена Мария, поддерживающая спотыкающуюся Елизавету, или, что более вероятно, помогающая ей подняться с колен. Сердце, не чуждое загадочной всемирной Женской солидарности, не может не дрогнуть, когда смотришь на то, как они стоят, слившись воедино в общей радости или – не исключено – печали. Святые по краям полотна взирают на них, озадаченные и отчужденные, не посвященные в тайну. Помню, когда я впервые увидела эту картину, у меня хлынули слезы. Я подумала тогда о себе и Сасси, о себе и Джилл, о своей матери, о нас с Лорной. Сейчас, вспомнив все это, внесла в список еще и Джоан.

Она вернулась с двумя чашками кофе и с еще более унылым выражением лица.