Я слышала, как все вокруг перешептывались с явным неодобрением. Пикассо. Я посмотрела на «Головку девочки» Матисса, висевшую на прежнем месте и ставшую теперь скорее всего собственностью Джулиуса. Что ж, миссис Мортимер, наверное, была права. Вскрывая конверт, я почувствовала, как все вытянули шеи, поджали губы, и в воздухе повисло напряжение, так что, увидев, что в конверте четыре пятидесятифунтовые банкноты, испытала радость. Вполне разумная сумма. Не слишком большая, чтобы мне было страшно ее истратить, и не слишком маленькая, чтобы ее хватило лишь на какой-нибудь пустяк. Золотая середина. К тому же по вздохам облегчения, послышавшимся со всех сторон, я определила, что родственники миссис Мортимер оценили сумму так же, как и я. Все вежливо улыбнулись, и чтение завещания продолжилось.

Хотя по окончании церемонии участникам снова предложили херес и печенье, я задержалась лишь на несколько минут, как требовали правила приличия. Прежде чем покинуть дом, подошла к инвалидному креслу и «похлопала его по плечу», пожелав обрести хозяина, с которым оно не заскучает.

– Она передала его благотворительному фонду помощи художникам. Вполне уместно, – кисло сообщила Линда.

– У нее была масса замечательных идей, – сказала я. – Мне ее будет очень не хватать.

– Как вы думаете, сколько стоит ваш Пикассо? – спросила она как бы невзначай.

Оценочный реестр лежал у меня в сумке, но я не стала его вынимать.

– Немало, – ответила я и почувствовала, как вдруг перехватило дыхание, – впервые я по-настоящему осознала всю тяжесть утраты друга и покровительницы.

У Линды посуровел взгляд, словно она приняла решение открыто выйти на тропу войны.

– Мы очень любили друг друга, – добавила я.

– Оно и видно, – не сдержалась Линда и резко отвернулась.

Я пошла попрощаться с Джулиусом.

– Значит, Пикассо? – хмыкнул он, пожимая мне руку. – Всегда терпеть его не мог. А мама вас очень любила. Думаю, она хотела, чтобы я родился девочкой. – Джулиус произнес это с тоской, и я подумала, что он скорее всего прав.