Тем летним вечером, на исходе эпохи всевластия цветов, мистики и вселенской любви, Дики Доналд вел свой «Эм-джи-би» по английскому проселку. Дики выпил и ехал быстро, слишком быстро. Он возвращался из Петворта – не из царственного приюта славы Тернера, а из местного Петворта. Он только что продал парочку акварелей за очень хорошие деньги, которые его свояченица Маргарет Перси впоследствии сравнит с тридцатью сребрениками Иуды.

Супруги, купившие картины – чета захолустных аристократов, – радовались, что им будет что рассказать, как о приобретении, так и о художнике. Они явно предвкушали, как будут потчевать этой историей знакомых в Виндзоре: «Бог мой, это совершеннейший шалопай. Пьян в стельку и дважды ущипнул Люсинду за попку, хотя рядом была жена – очень славная, к слову сказать. Хорошенькая. Она его, судя по всему, обожает… Да и как иначе, у него такие глаза! А потом он рванул через ворота на своем побитом спортивном автомобиле и умчался куда-то, должно быть, в свою богемную берлогу».

Почти так оно и было.

Почти.

Но не совсем.

Дики действительно рванул через ворота, промчался по проселку и угодил прямо под колеса грузовика. Ударом его выбросило из машины, но Дики отделался ушибами. Его жену – ту самую, хорошенькую, и, на ее счастье, в тот момент уже мертвую, – разорвало на куски, разлетевшиеся вокруг. А захолустные аристократы впоследствии, постукивая вилками за ужином, рассказывали эту историю на свой лад: «Такая трагедия! С тех пор он не выставлялся в Лондоне. Его работы пользуются огромным спросом, потому что их очень мало. А мы с Берти попали точно в яблочко: оп-ля – и за один день стоимость наших картин удвоилась… Конечно, кошмар, но…»

Такое с ним не впервой, как сказала тогда Маргарет патологоанатому. Иногда мой родственник напивался, иногда принимал наркотики, а бывало и то и другое. Потому-то Лорна и ездила с мужем повсюду – чтобы присматривать.