Через несколько месяцев после похорон она сказала мне: «Знаешь, твой отец не был истинным джентльменом… Наша семейная жизнь сложилась не так уж безоблачно, дорогая…» Я перебила ее, заявила, что не хочу ничего об этом знать. Так же как Глориана, я решила, что хватит с меня неудачных браков и плохих мужей. Когда умер мой отец, мне было тридцать, а Саскии – девять; я была устроена, обеспечена и знать больше не желала о несчастных семейных союзах. Разве не достаточно того, что каждый вечер мне приходилось заботливо укрывать одеялом плод одного из них?
Глава 3
Вот так-то. По крайней мере, у меня было сердце, чтобы любить, и работа, чтобы сокращать нули по закладной. В обоих департаментах дела, к счастью, шли успешно и приносили вознаграждение. У меня даже появилась своего рода покровительница.
В течение нескольких лет я делала рамки для картин миссис Мортимер – больших и маленьких, абстрактных и реалистических. Она была одержимой коллекционеркой. Обычно женщины, оставшись в одиночестве, начинают собирать предметы деревенского быта, автографы или марки, а миссис Мортимер предпочла произведения искусства.
То, что она была прикована к инвалидной коляске, лишь разжигало ее пыл. А то, что в свои шестьдесят (столько ей было, когда я с ней познакомилась) она покупала послевоенную авангардную живопись, делало ее страсть еще более вдохновенной. Помпезные английские пейзажи или иные добропорядочные жанры были не для нее, хотя миссис Мортимер проводила четкую грань между искусством и «Жизнью, увиденной сквозь тампон» или «Концептуально использованной туалетной бумагой».
В те времена еще не существовало ни пандусов, ни иных удобств для инвалидов, и каждый ее приезд в галерею вызывал страшную суматоху.