Одна только мысль, что какой-нибудь другой мужчина скажет ей так же язвительно, как это делал Рон: «Дорогая, если бы я знал, что твоя семья не воспитала тебя должным образом, я бы десяти минут не пробыл с тобой, не то, что два года», — приводила ее в трепетный ужас.

— Ингрид?

У нее не могло быть иного решения.

— Кен, я не могу с тобой встретиться.

В трубке послышался вздох — шумный и продолжительный. И как ей показалось, насмешливый.

— Ладно. Однако не смогла бы ты звонить мне каждый день, а не три раза в неделю, как сейчас?

Здесь, пожалуй, она могла уступить.

— Хорошо… Если ты этого действительно хочешь, я буду звонить каждый день.

Ингрид бросила трубку на рычаг резким движением, так что та не сразу встала на место. Она сидела и смотрела на свою ладонь. Рука ее дрожала. Сердце отчаянно стучало в груди. К горлу подступила спазма.

Она долго смотрела на фотографию Кена, затем встала с постели и спрятала ее в ящик стола. Все это было безумием. Она приходила в какое-то неистовство от одного вида фотографии Кена, от его голоса и манеры разговаривать. Она чувствовала себя наподобие тринадцатилетней девчонки, которая таращит глаза на какого-нибудь рок-музыканта, кажущегося ей недоступным, и ощущает при этом дрожь в коленках.

Кен ее совсем не знал. Если бы когда-нибудь раньше он встретил ее, то в его зеленых глазах, конечно, вспыхнуло бы скрываемое желание и он не смог бы оторваться от нее. Но несмотря на это, он скорее всего торопливо бы пробормотал «извините» и постарался поскорее пойти дальше своей дорогой. Такое случалось неоднократно, когда родители пытались ее с кем-либо познакомить.