— Все правильно… Согласия я не давал. И конечно же, Джанет мне об этом не говорила.
— В таком случае мне очень жаль, что я вас побеспокоила. Мы звоним только тем одиноким людям, которые согласны, чтобы им звонили.
— Одиноким! — Кен перевернулся на бок, зажав телефонную трубку между головой и подушкой. — Это важно. — Он еще не мог понять, какое чувство взяло в нем верх: раздражение или удивление проделкам своей сестры. — Джанет убеждена, что я переживаю временную депрессию. Но поверьте, со мной все в порядке. — Кен сделал паузу, а затем добавил: — Благотворительность мне ни к чему,
— Вот и прекрасно, — сухо сказала Ингрид. — Я этого и не предлагаю.
Кен повернулся на спину, едва не скинув телефон на пол. Он засопел от возмущения. Конечно. Правильно.
— Тогда скажите мне, что же вы в точности предлагаете? Печенье? Кастрюльки?
— Мы предлагаем время, — отвечала Ингрид. — И беседу. Джанет попросила меня позвонить сегодня. Она на этом настаивала. Хотя и не уточнила почему.
— Сегодня мой день рождения.
— О!.. Тогда поздравляю вас, Кен, — тепло произнесла она.
— Можно и без поздравлений, — ответил он, нимало не заботясь о своей резкости.
— Что ж, извините.
Кена вывело из себя ее откровенное сочувствие. Да еще Джанет зачем-то понадобилось сказать Ингрид, что он — одинокий отшельник…
— Я не нуждаюсь в вашем сочувствии, — со злостью произнес он. — У меня недавно гостила мать. Ей пришлось прилететь из Монреаля — поверите ли! — только для того, чтобы приготовить мне обед и испечь торт. Она собиралась примчаться на мой день рождения, но я быстро пресек эти ее поползновения.
Действительно, одной из причин того, что по окончании лечения он перебрался из Монреаля в Ванкувер, было желание держаться подальше от матери. Здесь, на Западном берегу, постоянно жила его сестра, а это служило серьезным препятствием для того, чтобы мать Кена последовала за ним. Он нежно любил мать, но иногда она бывала просто невыносима. А Кен предпочитал устраивать свои дела так, как хотелось ему, по собственному разумению, без разных телячьих нежностей.