— Ну, а вы? — спросила она, и Кен почувствовал, что у него сделалось горячо где-то под ложечкой, будто он хлебнул глоток подогретого бренди.

— Мне было немного… одиноко, перед тем как вы позвонили, — произнес Кен и вдруг застонал. Черт побери! Почему он просто не закончил разговор? Неужели он утратил свою эмоциональную уравновешенность вместе с другими важными качествами? — Но в общем… лучше бы я этого не говорил, — выдавил он, еще более усугубляя положение. Он пытался сдержаться, но продолжал против воли говорить: — Теперь-то вы точно будете думать обо мне, как еще об одном несчастном затворнике.

— Я не считаю вас ни бедным, ни несчастным, — сказала Ингрид. Тон ее снова стал сухим и даже язвительным. — Да и как бы я могла так подумать? У вас есть сестра, которая о вас заботится и даже попросила меня позвонить вам. Существует также мать, которая хотела прилететь к вам на день рождения за несколько тысяч миль. По-моему, вы даже получаете внимания больше, чем сами того желаете. Так разве вы можете чувствовать себя несчастным?

— Нет. Конечно же нет.

Он чувствовал себя несчастным, но Ингрид была права. Он не имел достаточных оснований чувствовать себя так. Многие находились в значительно более сложном положении. Он вспомнил о людях, погибших при обвале строительных лесов. После них остались вдовы и семеро детей-сирот. А он уцелел.

Вся сложность состояла в том, что он не знал, как ему жить после того несчастного случая.

— Какие чувства вас обуревают, Кен? Вопрос этот прозвучал так ненавязчиво, в нем слышалась такая забота, что Кен поверил: ей действительно хотелось знать это. Но от этого ему стало еще больше жаль себя. Он вдруг почувствовал, что не может произнести ни слова. Глаза у него щипало. Что же все-таки с ним? Он изо всех сил старался подавить жалость к самому себе, и ему было неприятно убедиться, что эта жалость все еще в нем сильна. Одно время ему казалось, что он уже справился с этим чувством. А на поверку вышло, что это совсем не так. Он деланно рассмеялся.