И дело было вовсе не в том, что ей не хотелось выходить из прохлады зала прилета на раскаленный генуэзский асфальт. Выйдя из аэропорта, она словно перейдет некую невидимую, но глубоко символическую черту, за которой для нее должна начаться другая жизнь, и Эмили ждала этого момента с внутренним трепетом, если не сказать со страхом. Но вот багаж получен и больше нет формального предлога оттягивать неизбежное – встречу с Люком Фарсатти. Хочет она этого или нет, но завещание отца, скоропостижно скончавшегося от сердечного приступа на пятьдесят третьем году жизни, привязывает ее к Люку почти на год или, во всяком случае, до тех пор, пока они вместе не придумают какой-то способ обойти условия завещания.

Эмили вздохнула, поправила переброшенный через руку пиджак, взялась за кожаную петлю большого чемодана на колесиках и решительно двинулась к автоматическим раздвижным дверям, ведущим из здания аэропорта на улицу. Она вдохнула теплый воздух с отчетливой примесью выхлопных газов и огляделась. Никого. То есть народу на бетонированной площадке перед аэропортом было даже больше чем достаточно, например, у самого выхода энергичная стайка японских туристов чуть было не смела Эмили. Когда волна жизнерадостных японцев схлынула, Эмили растерянно огляделась снова, но не увидела никого похожего на Люка. И тут она заметила табличку с надписью «Эмили Лэнсон», которую держал над головой незнакомый ей мужчина лет сорока в униформе и в фуражке. Все ясно, Люк прислал за ней машину с шофером.

Эмили испытала одновременно и разочарование, и облегчение. Облегчение, потому что она почувствовала себя как осужденный, получивший отсрочку приговора, и разочарование, потому что внутренне она уже настроилась на встречу с Люком и теперь ей словно чего-то не хватало. Да и вопрос, который она собиралась с ним обсудить, можно было бы затронуть уже в машине, если бы Люк ее встретил. Эмили пошла к мужчине с импровизированным плакатом, тот, увидев, что она идет к нему, двинулся ей навстречу.