Ну и что же из того, что болезнь моя прогрессирует? Что я попала волею судьбы в Дом ветеранов, где столько старости в ассортименте? Я ещё могу бродить по ближайшему лесу, нюхать цветы, помнить добро..."

Отчего заплакала? Оттого, что она вдруг написала: "Никогда, никогда..."

"... Я знаю, чего не смогу уже никогда: нажать ногой на лопату и в отрытую ямку, где жирно, сочно блестит добротная земля, приладить луковицу лилии регале... Никогда, никогда не распахну обе створки высокого окна прямо в сирень на своей даче... Никогда, никогда не надену белое воздушное платье и туфли-лодочки на тонком каблуке, чтобы войти, сияя, в зал, где, медля каждым следующим тактом, словно приседая в нерешительности, раздаются первые звуки вальса "Голубой Дунай"... Никогда, никогда никто не позовет меня больше издалека голосом мамы, отца, брата, Георгия: "Томочка! Тамарик!" Какая уж я Томочка, со вставной челюстью... Это-то все я понимаю, понимаю, но... Оказывается, тело стареет, а душа никак не поспевает за ним, никак..."

А в самом конце из Тютчева:

"Когда сочувственно на наше слово

Одна душа отозвалась

Не нужно нам возмездия иного,

Довольно с нас, довольно с нас..."

Вот тут я и залилась. Почему? Потому что потому... вспомнила, каких милых девушек играла эта женщина в фильмах тридцатых, сороковых годов, как великолепна она была в образе Нины Арбениной из лермонтовского "Маскарада"... Чтоб уже никогда, никогда...

И моя бедная мать, сидя там, в комнатенке консьержки, не может не думать так: "Никто-никто, никогда-никогда не позовет меня светлым майским вечером: "Настенька! Пора спать!" Никогда-никогда я уже не буду шлепать ладошкой по мячу... Никогда-никогда мой лихой, ни на кого не похожий Ванечка не поднимет меня на руки, не расцелует и не бросит, смеясь, в реку... Никогда, никогда..."