- Да не знаю ещё ничего! Секретарша директора позвонила, сказала, что мне дача завещана, кроме всего... Вообрази! Мне все-все завещала Мордвинова-Табидзе, помнишь, знаменитая киноактриса? Прибегай! Все-все расскажу!

- Она что, твоя родня? Ты никогда мне не говорила...

- Нисколько не родня. Но вот же... Ей знаешь сколько было? Девяносто! Между нами - пропасть. Но завещание именно на меня. Фантастика!

- А что твой ненаглядный? На него б и вылила первый ушат восторгов-удивлений, - посоветовала я.

- Где, где... в отключке, в запое, известное дело... "зеленый период", "никто меня не понимает"... Придешь?

- Подумаю, - и положила трубку, а Алексею сказала назидательно: - Не мни, все-таки, из себя уж очень-то. Жизнь переменчива. Вон у Маринки не было ни гроша и вдруг наследство на голову свалилось. Значит, вполне может случиться и так: выйду я сейчас со своим раздутым лицом под кленовую сень и встретит меня принц Чарлз с белым "линкольном" и скажет: "Люблю тебя безумно!" И останешься ты ни при чем со своим скальпелем и "жигуленком" доисторической модели.

- Тебя, выходит, мой старикашка-"жигуленок" напрягает? поинтересовался с железом в голосе, прищурив синие глаза.

- Ну извелась прямо! И что ты не Киркоров! И не какой-либо хоть завалящий Копперфильд!

- Мы что, вот-вот поссоримся? - его темные брови сошлись в одну литую полосу.

- А чего нет! - понеслась я через кочки куда глаза глядят. - Еще в загс не сбегали, а ты уже готов посадить меня в банку с формалином, от жизни отгородить!

- Дурочка! - начал, было, он восславлять по новой роль мужского рассудка в жизни женщины. - Надо же кому-то из двоих не витать в облаках...

И тут опять телефон, и опять я схватила трубку, и опять голос Маринки, но уже растерянный:

- Оказывается, эта Мордвинова-Табидзе не сама по себе умерла, она задохнулась при пожаре..