Эллен убрала злополучный пирог и вернулась через несколько минут с тем, что велели. Она наблюдала, как Катриона медленно и осторожно тянула эль, а затем, очевидно, оправившись, с волчьим аппетитом съела лепешки.

— Как вы теперь себя чувствуете?

— Уже лучше. Ума не приложу, что это вызвало у меня такую рвоту? И это ведь уже третий раз за последнюю неделю. Как ты думаешь, Элли, не могло в кладовке что-нибудь испортиться?

— Госпожа Кат! — Эллен уже теряла терпение. — Вы же беременны! Он засадил вам в живот своего ребенка, и теперь мы можем отправляться домой!

Зеленые глаза Катрионы широко раскрылись.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет!

— Да! И он у вас растет! В этом нет никаких сомнений.

Граф будет так счастлив!

Катриона в ярости накинулась на Эллен:

— Если ты осмелишься сказать ему, то я вырежу твой подлый язык! Понимаешь?

— Миледи!..

На миг Катриона закрыла глаза. Открыв их снова, она заговорила спокойно и тихо:

— Я сама извещу лорда о своем положении, но не сейчас.

Как только он узнает, то тотчас же отправит меня в Гленкерк.

А я пока не хочу оставлять А-Куил. Ну, пожалуйста, Эллен.

Ведь пока дело зашло недалеко. Время еще есть.

У Эллен от природы было мягкое сердце. А мысль о том, что молодая госпожа хочет еще немного побыть наедине с графом, привела ее в восторг.

— Когда кровь была в последний раз? — спросила она.

Катриона на мгновение задумалась.

— В начале мая.

— Ах, моя милая, уже истекли добрых три месяца! — воскликнула Эллен. — И ничего, с неделю или около того еще можно подождать, а потом известим его светлость. Наследник будет зимним ребенком.

— Никаких намеков, Элли. Никаких лукавых взглядов.

Я преподнесу графу сюрприз.

И она, быть может, сама обо всем сказала бы Патрику, а потом покорно отправилась в Гленкерк, если бы он сам все не испортил. Задержавшись в поместье на три дня и три ночи из-за какого-то незначительного обстоятельства, граф вернулся обратно в А-Куил похотливым, словно молодой жеребец.