Гиббон взглянул на детей и потом сказал:

— Только будь осторожен.

Мартин и Лоханн тотчас же ушли, и Гиббон вновь заговорил:

— Мы отправимся в Камбрун сразу после того, как поедим. Задерживаться здесь опасно. Вы способны есть обычную пищу?

— Да, конечно, — ответила Элис и тут же мысленно добавила: «Хотя тот голод, самый сильный и мучительный голод, обычной едой не утолить».

Гиббон внимательно посмотрел на нее, потом кивнул:

— Что ж, вот и хорошо. А вы переносите солнечный свет?

— Только утром и на закате. А днем — когда небо затянуто тучами. Но в полдень, когда солнце высоко, мы должны прятаться. Это самое опасное время для нас всех. И еще… У всех у нас есть эти проклятые клыки. И слышим мы гораздо лучше, чем другие. К тому же мы быстрее бегаем, а наши раны заживают быстрее, чем у обычных смертных. И если моя бабушка не врала насчет того, когда родилась моя мать, то получается, что мы стареем не так быстро, как все прочие. Моей маме было пятьдесят, когда ее убили, но выглядела она ничуть не старше, чем я сейчас. — Элис едва заметно улыбнулась, когда Гиббон взглянул на нее вопросительно. — Мне двадцать два, — добавила она.

— А это твой сын? — спросил Гиббон, кивнув на мальчика, сидевшего у нее на коленях.

— Да, Донн мой сын. Ему сейчас четыре года, и за свою короткую жизнь он научился лишь прятаться и убегать. Не о такой жизни я мечтала для своего ребенка, но по крайней мере все они — все четверо — до сих пор еще живы.

— А твой муж?

Элис посмотрела Гиббону прямо в глаза, надеясь, что он поймет то, чего она не хотела говорить при детях.

— У меня никогда не было мужа, — ответила она наконец. — И любовника тоже.

Гиббон видел ярость и горе в ее глазах, казавшихся сейчас, в свете костра, коричневато-золотистыми.