Король Эдуард всегда останавливался в пяти комнатах на втором этаже, и лорд Эркли понимал, что подобострастный хозяин отеля, господин Хаммершмидт, оказал ему честь, поселив на одном этаже с его величеством.

Он догадался, что голоса, которые он слышал, доносились из окон, выходящих на соседний балкон, но ясно было, что, кого бы ни обижали, вмешаться было невозможно.

Лорд Эркли, как истинный англичанин, сжал кулаки, услышав, в чем он был совершенно уверен, звук пощечины и крик, похожий на крик обиженного зверька. "Это невыносимо! – гневно подумал он. – Как может этот проклятый немец обращаться подобным образом с кем бы то ни было, тем более с женщиной?" Он снова и снова слышал удары, а затем кто-то зарыдал так беспомощно, что любой мужчина, будь он трезвым или пьяным, должен был почувствовать себя просто зверем.

К облегчению лорда Эркли крики затихли, и, судя по этому, он решил, что наступило перемирие. Должно быть, кто-то вошел в комнату, возможно, это был слуга, сказавший по-немецки:

– Прошу вас, ваше королевское высочество. Вам пора в постель. Умоляю, дайте мне хлыст, ваше королевское высочество. Достаточно!

И снова раздался поток самых изощренных ругательств, какие доводилось слышать лорду Эркли.

Однако голос слуги был мягким и одновременно настойчивым, пьяный голос постепенно ослабевал, должно быть, виновник этой отвратительной сцены удалился из комнаты.

Женщина не издала ни звука. Лорд Эркли даже подумал, что она потеряла сознание и ей некому помочь.

Он стоял в ожидании, ведь, по существу, он подслушал начало драмы и хотел бы знать ее конец.

Лорд пытался вспомнить, кто же из многочисленных немецких королевских высочеств был пьяницей. В конце концов это мог быть любой из них.

Лорду Эркли, так же, как и королю, было неприятно типично немецкое высокомерное поведение кайзера. Король потому и покинул Гамбург, что, хотя это и был хороший курорт, он был очень немецким. С типично немецкой основательностью там все было устроено почти по-военному. Для короля же, особенно на каникулах, самым большим удовольствием было отсутствие всяких церемоний. Он не только ценил веселость и легкость Австро-Венгрии, и в особенности, Мариенбада, но с облегчением думал о том, что Богемия не была под немецким флагом.