Когда слуга в ливрее дома де Вальер открыл Марице дверь, ей сразу же бросились в глаза великолепная мебель эпохи Людовика XIV и изысканные картины Буше и Фрагонара. Она вдруг почувствовала себя как дома.

Дворцы Эстерхази в Венгрии были выстроены с большим вкусом, а их сокровищницы пополнялись в течение нескольких столетий. Марице внушала отвращение уродливая помпезность немецкой мебели, которая была во вкусе этого народа вообще и обитателей королевских дворцов в особенности.

Герцогиня грелась на солнце, сидя в кресле у окна своего огромного салона, и радостно обернулась, как только доложили о Марице. В свои почти восемьдесят лет она была еще красива, а седые волосы ее были причесаны безукоризненно. В каждой линии ее платья чувствовался парижский вкус, а о ее драгоценностях ходили слухи, что они были подарены двумя самыми влиятельными коронованными особами Европы.

– Дорогое дитя мое, как приятно тебя видеть! – сказала она по-французски, протянув руку, на которой видны были голубые вены.

– У Фридриха гость, – ответила Марица, – и я воспользовалась случаем повидать вас.

– Для меня, как ты знаешь, нет большего удовольствия, – произнесла герцогиня. – Как ты поживаешь, малышка?

От ее старых, но исключительно зорких глаз не ускользало ничего, и сейчас она с грустью смотрела на похудевшее лицо Марины и синие тени под ее огромными глазами. Она знала, хотя Марица никогда ей в этом не признавалась, что причиной этому не усталость, а физические страдания, которым подвергал ее муж. Герцогиня была информирована почти обо всем, что происходило в Мариенбаде, да и за его пределами тоже. Ее любимым занятием было писать письма, и сама она получала обширную почту из всех концов Европы. Кто-то однажды пошутил: "Никто не информирован лучше герцогини де Вальер. Даже собачки, кажется, передают ей, что происходит в будуарах и спальнях их хозяек!"