Его мать так никогда и не оправилась от этого удара. Казалось, желание жить покинуло её, она лежала целыми днями, забыв об осиротевшем Гевине, и не прошло и года, как её не стало. Единственные близкие родственники мальчика, дядя с женой, и не подумали взять к себе сироту. Этой бездетной паре шумный и подвижный ребенок показался слишком большой обузой. Они уже обсуждали, что, может быть, стоит отправить его в городской приют, но тут вмешалась Элейн. Категорически заявив, что не позволит сыну Стюарта жить с чужими людьми или рассчитывать на городскую благотворительность, она увезла мальчика с собой. Так Гевин впервые попал в огромный, фантастической красоты особняк семьи Барбо, и с этого момента он уже никогда не жил прежней жизнью. Он узнал, каково это - не знать ни в чем нужды, носить роскошную одежду, дорогую обувь, забыть о том, как ложиться спать на пустой желудок. Потом Элейн ненадолго уехала, а вернувшись, привезла с собой Дани Колтрейн. Бог свидетель, разве он рассердился на это? Кто бы знал, каково это было - жить бок о бок с отродьем человека, который лишил его отца, а ведь он, черт побери, и слова не сказал! И никогда бы не сделал этого, скорее по своей воле отправился бы в приют навечно. Он так и сказал тогда Элейн, а та, вздохнув, погладила мальчика по голове и объяснила коротко, что Дани не виновата в том, кто её отец. Она добавила, что девочка - дочь её родной сестры и, следовательно, член семьи Барбо, и это самое главное, а, значит, и обсуждать тут нечего.

Поначалу Гевину приходилось нелегко, но мало-помалу он притерпелся и привык. А по мере того, как они становились старше, девочка все больше начинала нравиться Гевину и теперь он удовольствием останавливал на ней взгляд. Шли годы, и Дани постепенно хорошела, превращалась в хрупкую, очаровательную девушку с глазами цвета свежего меда. По спине рассыпалась густая копна светло-каштановых волос, а изящная фигурка, стройная, как фарфоровая статуэтка, не раз заставляла сердце Гевина отчаянно колотиться в груди. Он сравнивал её с сочным, истекающим соком плодом, и у него чесались руки сорвать его.