Однако лицо Шоны выражало решительность, которой не хватало матери. Подбородок ее, точеный и аристократичный, можно было с полным правом назвать волевым. В контуре губ, пухлых и нежных, угадывались стойкость и сила духа.

Шона Винтертон никогда не позволила бы кому-либо собой командовать, хотя находились еще люди, которые этого не понимали. Одним из них был ее отчим.

— Очень рада, что ты хорошо провела время, — проговорила леди Хелен.

— Я осталась бы и дольше, — сказала Шона, — но отчим написал...

— Дорогая, зачем ты так его называешь? Я уверена, он был бы счастлив, если бы ты называла его «папа».

— Этого я сделать не могу, — тихо вымолвила Шона. — Папа умер, и я не могу называть его именем кого-либо другого.

Леди Хелен тяжело вздохнула.

— Как жаль, что ты так упряма, деточка моя! Полковник Локвуд — очень хороший человек, он сделает все, что в его силах, чтобы тебе помочь.

— Ну уж нет, мамочка. В это я никогда не поверю. Он не хочет помогать мне — только себе самому! И я даже не уверена, что он хороший...

— Тише!—чуть не взвизгнула леди Хелен. — Не смей так о нем отзываться!

— Прости, мама, — послушно ответила Шона.

Девушка знала, что ее попытки открыть матери неприятную правду не имеют смысла: та не хотела признавать очевидных фактов.

И все же она не смогла отказаться от еще одной попытки.

— Полковник хочет получить титул, — сказала она. — И добиться его он собирается с моей помощью.

— О, вздор...

— Это не вздор, мама. Как ты думаешь, почему я вернулась домой так рано? Отчим попросил меня возвратиться в Лондон, потому что он пригласил «очаровательных людей», с которыми намерен меня познакомить. В частности, упомянул имя графа Харрингтона.