Энтони хмуро взглянул на зажатые в руке бумаги, а затем сухо сказал:

— Адам делает невозможное. После такого длинного пути по расщелине ваша одежда едва ли пригодна для носки. Но тем не менее… Адам творит чудеса своей иглой.

Энтони поднял голову, чуть нахмурился, затем кивнул, улыбнулся и отложил бумагу и перо на стоящий у кровати табурет.

Оливия взглянула на лист бумаги.

— Это… это… моя спина! — воскликнула она. Перед ней лежал набросок, изображавший ее обнаженную спину в тот момент, когда она сидела, положив голову на колени. Вот ее затылок, откинутые назад темные волосы, острые лопатки, узкая талия и расширяющаяся к бедрам верхняя часть ягодиц.

И все лишь несколькими росчерками пера!

Она возмущенно взглянула на молодого человека, не в силах вымолвить ни слова.

— Да, и я в общем-то доволен, — ответил он, — Думаю, получилось весьма неплохо.

— Как… как вы м-могли? Заходить сзади и рисовать спины людей… их обнаженные спины… без разрешения?! — Она наконец преодолела вызванное гневом заикание и обрела дар речи, запоздало откинувшись на подушки.

— Я не в силах был удержаться, — сказал он. — У вас восхитительная спина.

Он добродушно ей улыбнулся. Оливия сердито взглянула ему в глаза.

— Уходите. — Она хлопнула в ладоши, как маленький капризный ребенок.

Он, однако, не подчинился и присел на край стола, сунув руки в карманы. Блеснули на солнце густые золотистые волосы, перехваченные черной бархатной лентой, в серых глазах мелькнули озорные искорки, красиво очерченные губы тронула лукавая улыбка.

— Умерьте свой девичий гнев, — произнес он, — это всего лишь ваша спина. И вы, наверное, забыли, что я три дня ухаживал за вами.

Оливия почувствовала, что краска стыда вновь заливает ее щеки.

— Не по-джентльменски — напоминать мне об этом.

Он запрокинул голову и рассмеялся:

— Как только меня не называли в жизни, Оливия, но даже лучшие друзья не говорили, что я джентльмен.