По возвращении в дом все трое, словно сговорившись, умолчали о том, что произошло в кузнице, но радость праздника померкла, а в разговоре появилась напряженность и двусмысленность. Эйлит почувствовала это, но, помня о том, что женщине не пристало вмешиваться в мужские дела, ни о чем не спросила ни братьев, ни мужа.

Как только начало смеркаться, Альфред и Лильф собрались в путь, решительно отклонив предложение сестры остаться на ночь.

— На рассвете нам заступать на дежурство, — ласково обняв ее, пояснил Альфред.

Эйлит почувствовала, как напряжены его скрытые под праздничным одеянием мускулы, и заметила, каким суровым становится выражение лица брата, когда он не смотрит на нее. Может, все воины становятся такими же грубыми и несгибаемыми, как кожаные ремни, удерживающие их доспехи. Когда, стараясь побороть чувство смутного беспокойства, Эйлит обняла Альфреда и Лильфа, ей вдруг показалось, что они прощаются с ней навсегда.

Она продолжала смотреть вслед двум всадникам, удалявшимся в сторону дворца, пока их силуэты не растаяли в ночи и не смолкли голоса и стук копыт.

Внезапно прямо над головой, высоко в небе, промелькнула яркая полоска света, согнутая в дугу.

— Смотри, Голдвин! — воскликнула Эйлит, указывая вверх.

Голдвин поднял глаза.

— У меня такое чувство, — тихо произнес он, — что сегодня вечером я схватил за хвост падающую звезду.

Напуганная его тоном и странным, непривычным выражением лица, Эйлит осторожно тронула мужа за руку.

— Голдвин?

Он вздрогнул, а потом, словно пытаясь стряхнуть с себя мрачные мысли, повернулся к жене, сжал в ладонях ее пальцы и слабо улыбнулся.

— Все в порядке. Просто я переусердствовал с медовухой. Ты же знаешь, что в таком состоянии на меня иногда находит беспричинная грусть. Ты загадала желание?