Две большие слезы заблестели в глазах Брианы. Она смахнула их. Плакать — значит, вести себя по-детски, теряя к тому же время и силы. Но как же она ненавидела это место! Тетя и дядя заставили ее трудиться, словно батрачку, не говоря никогда ни слова благодарности, не хваля за хорошо выполненную работу. Напротив, они постоянно напоминали ей, что даже если она доживет до ста лет, то все равно не сможет расквитаться с ними за то, что они приютили ее, за то, что выделили ей место, где она могла жить, за то, что кормят ее три раза в день.

Бриана усмехнулась. «Место, где можно жить,» — ну и ну! Она спала в крошечной комнатке на чердаке. Зимой там было очень холодно, а летом — жарко, как в печке. Комната ее больше походила на тюремную камеру, чем на девичью светелку. На маленьком круглом окошке не было занавесок, на стенах — ничего похожего на лоскутный коврик или картинку, чтобы как-то приукрасить унылый интерьер. Были только жесткая и узкая кровать, белый эмалированный таз и разбитый сундук, где она хранила несколько своих, собственных вещей.

Остальной дом по здешним западным стандартам выглядел роскошно. Просторная кухня оснащена всеми приспособлениями, которые только можно представить. Плита, на которой готовили пищу, — самая лучшая из тех, что только можно купить за деньги. Кладовая забита банками с овощами и фруктами, которые законсервировала Бриана. В столовой почетнейшее место занимали огромный стол из красного дерева и шесть достойных его стульев, рядом находился сервант. И еще в этом помещении висела маленькая хрустальная люстра, которую Гарриет Бьюдайн привезла аж из Пенсильвании. Спальня дяди и тети была достаточно большой, с огромной латунной кроватью, дубовым сундуком, высоким комодом и платяным шкафом.