Вера заглянула в одну комнату — пусто. Прошла дальше по коридору, заглянула в другую. Тоже никого. Секундочку… Да весь дом пустой. Ну конечно, даже рам на окнах нет. Дом умер.

Дом умер, и его надо похоронить.

«Дома не хоронят», — возразила Вера сама себе. И тут же сама с собой горячо заспорила: а почему? Вот почему умерших людей хоронят, а дома — нет? Ведь их проектируют, потом строят — значит, рождают. Они живут. А потом цепенеют от старости. И долго не умирают.

Их остовы крошат чугуном, их кости-кирпичики вывозят на свалку. Зря: ведь у них есть душа. Потому что в них жили люди. Ели, спали, любили, скандалили, пили, проклинали врагов, ожидали перемен, делали уроки, шептались на кухне, плакали, скучали, мыли окна и вешали шторы, старели, сочиняли стихи и заявления.

В костный мозг дома вросло все это. Теперь он одушевлен, хоть и назначен на слом.

А души не выбрасывают, не размалывают в пыль. Их провожают по правилам. Чтобы о них позаботился какой-нибудь архитектурный бог. Не строят торопливо на месте старого тела многоэтажные имплантаты. Они удобны, но их не ощущаешь.

Наши бессонницы, головные боли, беспричинная тоска, вечные поиски пропавших предметов, неустроенность быта, агрессивность соседей… Что, если это дают о себе знать они — наши не отпетые прошлые жилища?

Ну вот и дождалась: голова болит…

Вера приложила руку к пылающему лбу. Это был сон, всего лишь ленточки образов, осколки подсознания. Надо проснуться окончательно. Надо открыть глаза, как бы ни было больно и трудно.

Цветные ленточки продолжали извиваться под веками, складываться в узоры. Не открывая глаз, она приподнялась на подушке, спустила ногу с кровати. В голую ступню уткнулся холодный мокрый нос. Немного полегчало.

— Что, маленький, гулять хочешь?.. — прошептала Вера. — Сейчас, погоди немного…