Граф снова заговорил. На этот раз в его голосе звучали предостерегающие нотки:

– Знаешь, лучше не ссориться. Раз уж пришло время тебе уйти отсюда, малышка, что ж, так тому и быть. Давай расстанемся без гнева.

Широкими шагами Рэвенвуд направился в угол комнаты, где была ниша, а в ней шкаф. Приоткрыв его, он долго что-то искал, потом захлопнул дверцу и обернулся. Когда граф подошел к постели, в руке его был тяжелый атласный мешочек.

– Вот. – Он швырнул на постель мешочек, тяжело упавший к ее ногам, и монеты, которыми он был набит до самого верха, мелодично звякнули. – Вы, цыгане, обожаете золото, верно? Думаю, это вполне приличное вознаграждение за твои услуги. Давай расстанемся без гнева...

Но Маделейн очень разгневалась. Черная горечь воспламенила ее кровь, выжгла сердечную боль. Он никогда не узнает... никогда не узнает о том, как сильно она его любила!

Взгляд Маделейн остановился на лежавшем у ее ног тугом мешочке.

– Я не хочу твоего золота. И я его не возьму, – ровным голосом проговорила она. – И я обещаю тебе, Джеймс: ты еще пожалеешь!

– Неужели? – Он скучающе пожал плечами. – Не думаю. Есть и другие женщины в мире, кроме тебя, Маделейн, такие же красивые, как ты!

– Зато я ношу сына. Твоего сына! Твоего единственного сына!

– Ты носишь ублюдка!

Слова хлестнули ее, точно пощечина. Глаза графа были холодны как лед. Господи, подумала она, неужели в нем нет и капли чувства?

Маделейн облизнула сухие губы. Отбросив в сторону простыню, она поднялась с постели и, не стыдясь своей наготы, встала прямо перед ним.

Руки Маделейн метнулись к его лицу. Но она даже не попыталась коснуться его. С ее уст полился поток цыганской речи, в которой она выплеснула бурю, бушевавшую в ее груди.

Джеймсу стало не по себе. Глаза его нервно замигали. Маделейн тотчас заметила это – слишком хорошо она знала его, чтобы не понять, как ему сейчас страшно.