Сальваторе стоял на расстоянии дыхания от полковника ГРУ и держался за толстые прутья решетки. Советский разведчик свободно говорил на испанском. Мендес непринужденно общался по-русски. Где найти середину? И стоит ли? На каком языке обратиться к кубинцу? На человеческом — был найден ответ.

— Я не держу зла на тебя, — сказал полковник, не называя капитана по имени.

Сальваторе ответил ему вымученной улыбкой. Его глаза словно жили отдельно, в них затаила дыхание грусть, в них можно было прочесть что угодно, только не раскаяние.

— Когда меня расстреляют? — спросил Мендес по-русски.

— Завтра, — ответил полковник, опустив глаза.

— Теперь я знаю... — На губах кубинца снова заиграла улыбка. — Что будет с моей дочерью?

«Ты задал трудный вопрос...»

— Я не могу вывезти грудного ребенка в Союз...

«Ты понимаешь, чем это грозит мне, ей, дочери, наконец. В ее жилах течет ТВОЯ кровь, и я ни на минуту не забываю об этом». Брилев поиграл желваками.

— Рафаэль Эспарза согласился нам помочь. Два дня назад я получил от него ответ на мой запрос.

— Он хороший товарищ, — обрадованно кивнул Мендес. — Мы можем на него положиться. Это лучший вариант, и он единственный. Девочка под его опекой ни в чем не будет нуждаться. У Рафаэля есть сын — смешной малый, четыре года всего.

При этих словах Мендеса полковник отчетливо различил скрипку. Одинокий смычок водит по струнам, выгоняя из эф тоскливый вой... Потом он остро ощутил тоску в своей груди и стиснул зубы, чтобы она не выплеснулась безысходным горловым воплем.

— Ты обещаешь? — спросил кубинец, также избегая называть полковника по имени.

— Да, — твердо ответил Брилев.

— Пусть девочку назовут Паулой. А второе имя дай ты.