Конечно, маловероятно было чего-то достичь таким способом, но Лорен решила попытать счастья. Однако общаться с этой публикой можно было, только смешавшись с ней: если бы она назвалась сотрудницей галереи, в «Рависсан» тут же хлынул бы поток работ, в абсолютном большинстве не выдерживающих критики. А Лорен не считала себя вправе кого-то отвергать: слишком хорошо она помнила, как были разгромлены ее собственные картины, выставленные в Гринвич-Виллидж…

Лорен не ожидала, что на фестивале будет так людно. Видимо, люди изголодались по искусству. Неудивительно, что в последнее время рванул в гору рынок репродукций: оригиналы настоящих мастеров человек среднего достатка не мог себе позволить. Ну а самодельные прилавки были завалены такой мазней, которую не стал бы приобретать никакой мало-мальски разбирающийся в живописи человек.

Добравшись до того места в глубине зала, где висела ее собственная картина, Лорен уже успела прийти к выводу, что нет затеи глупее, чем спрашивать у любителей, не слыхали ли они о нераскрытых талантах. Здешний люд явно не умел отличить грубую поделку от Рембрандта.

– Неудачное место нам досталось, – пробасил Тэтчер Палумбо, художник, вывесивший свои изделия рядом с полотном Лорен. Его длинная лохматая борода была перехвачена резинками в двух местах: под подбородком и несколькими дюймами ниже. – Сюда и не заходит-то никто. Слишком далеко!

– Может, кто-нибудь забредет, – возразила Лорен с деланным оптимизмом, хотя в душе была с ним согласна. Для нее место не имело значения: она не собиралась продавать свою картину. Она вынула ее из шкафа в оранжерее-мастерской и привезла сюда только потому, что должна была что-то выставить. Даже цену она специально назначила несуразно высокую, чтобы отпугнуть покупателей. – Некоторые начинают обход с задних рядов.