Нужно это записать! Морвин бросилась ничком на землю в надежде, что ей хватит сочащегося из-под двери серебристого света, и вдруг поняла, что у нее нет чернил. В щель под дверью она видела, как клубится дым, как Рона бросает в огонь новую пригоршню трав. Морвин полоснула ладонь кинжалом, смочила собственной кровью гусиное перо и начала писать.

— Твой первенец узнает лишь печаль, — нараспев повторяла Рона, — и так же его сын, и сын его сына, и так будет, пока семя Маккорди не истощится от ненависти и не растает в тумане.

Морвин разбросала свои благодарственные и целительные камни перед дверью, отчаянно молясь — может быть, их могущества достанет, чтобы ослабить силу колдовских чар.

— От заката первого дня, когда следующий Маккорди станет мужчиной, тьма будет его возлюбленной, кровь — его вином. Ярость похитит его душу, смертельная тоска сожрет сердце, и он превратится в порождение кошмара. — Рона почувствовала, как ее ребенок отчаянно толкается в утробе, словно протестуя, однако продолжала: — Ему не познать красоты, не познать любви, не познать покоя. Именем Маккорди будут клясться нечестивцы, а праведники содрогнутся, слушая его историю.

Какие-то мгновения Морвин не слышала нечестивых слов Роны, потом сестра продолжила:

— Так тому быть, и быть вовеки, пока не найдется тот, кто сумеет выйти из мрака гордыни, презреть богатство и поступить так, как велит сердце. А до тех пор — пусть будет как сказано.

Морвин села на корточки и неподвижным взглядом уставилась на дверь. Не верилось, что сестра могла быть такой безжалостной, такой мстительной. Ведь Рона знала, насколько опасно проклятие, брошенное в гневе. Знала, что проклятие вернется назад, с утроенной силой поразит самого проклявшего, но презрела все опасности, обезумев от горя. Морвин положила руку на грудь, туда, где билось сердце. Ей показалось, что она чувствует боль и отчаяние бесконечной череды потомков — тех, в ком ее кровь, и тех, в ком кровь Маккорди.