Она вспомнила наконец, вспомнила все, что было до того, как ария, исполняемая по радио популярным певцом, оборвалась на слове «окован». Удар сзади в их стоявшие на шоссе «Жигули». Она не видела мужа, загороженного поднятым капотом машины, вся эта тяжесть нескольких тонн тяжелого металла, вся сила удара пришлись на него. В реанимации...
— Не надо меня жалеть.
— Не надо, говоришь. — Он вернулся неохотно, присел на стул возле ее кровати и повторил с сожалением: — Не надо...
— Он умер, да?
— Родные-то у тебя есть?
— Нет. Мама умерла.
— Давно?
— Не очень. Да что вы все ходите вокруг да около?! Подготавливаете меня, что ли? Думаете, не понимаю? Я сама психолог. По образованию.
— Вот как. Психолог. Сама, значит, справишься... Да, он умер. Там же, на шоссе.
Она вспомнила: носилки. Тело на носилках, которое несли в другую машину «скорой помощи». Неподвижное тело. Оно было с головой накрыто брезентом. Сыро, холодно, с неба сыплется мелкий снег, а может,, и дождь. Умер. «Что нежной страстью...»
— Что, плохо?
— Голова. И солнце.
— Солнце? Глаза режет? Сильно?
— Да.
— Это плохо. От ушиба образовалась обширная внутренняя гематома, и это самое плохое. Надеюсь, что сама рассосется. Не хотелось бы операцию делать.
— Операцию? — Она испугалась.
— Что, не хочешь? Это правильно. Тогда терпи. Голова долго болеть будет.
Он подошел к окну, задернул шторы:
— Вот так. Легче?
— Да. Спасибо. — Молоточки перестали касаться ее воспаленной головы, стало прохладнее и действительно легче.
— Ну лежи, отдыхай. Ну раз у тебя родных нет, кому сообщить-то?
— Подруге. Людмила Самсонова. Запишите телефон.
— Погоди, медсестру позову. А ты ничего, молодец. Держись. Психолог.
Ушел. Через несколько часов, лежа в прохладной палате и не чувствуя после обезболивающего боль, она наконец поняла: жизнь кончена.