Он ступал совершенно бесшумно. Босые ступни неслышно касались мягкой, пружинящей почвы. Старательные нацисты навели полный "орднунг", порядок то есть, на оккупированной территории, все расчистили и подмели. Поэтому ни одной колючки, ни одного сучка, и никаких сухих трескучих веток не попадалось на пути. Вовец, сгибаясь под тяжестью партнера по розыску, двигался вперед и смотрел под ноги, чтобы не запнуться о палаточную растяжку. Подняв лицо, вдруг увидел прямо перед собой черные силуэты людей на темно-синем фоне неба. Ему сразу сделалось жарко, в горле пересохло, а голое тело покрылось испариной. Он с унылой тоской понял, как над ним посмеялись, позволив вырваться из колодок.

Силуэты, выстроившиеся плотной цепочкой поперек дороги, тоже стояли неподвижно, в полном молчании, словно ожидали чего-то, может, команды или сигнала. Игра в молчанку затягивалась, и у Вовца возникло ощущение какой-то неправдоподобности, неестественности происходящего. Он шагнул вперед. Силуэты не шелохнулись. Через два шага у него возникло желание как следует выругаться: на веревке висели штаны и рубахи. Наползавшись по болотной грязи, нацисты, видать, прополоскали одежду и развесили до утра подсушиться. Вовец поставил Саню на землю, быстро собрал все шмотки, перекинул на левую руку. Дальше виднелась ещё одна гирлянда. Собрал и это. Вся одежда была довольно влажной, но нельзя сказать, чтобы очень сырой. Неплохо было бы подобрать и обувь. Но в любую минуту могла подняться тревога. Следовало убираться побыстрее. Все же он пошарил поблизости. Тяжелые содатские ботинки сушились на метровых кольях, вбитых в землю. Одна пара. Вовец быстрым движением связал длинные шнурки и повесил ботинки на шею. Закинул на спину увесистый пухлый ворох нацистских портков и рубах, взвалил туда же громко засопевшего от боли Орлова и бодро засеменил прочь.

Он выскочил прямо на тайную тропу, ведущую к берегу озера. То, что это именно она, определить было несложно.