Хотелось пить, день выдался жаркий. Поэтому, когда Илья Давидович Кремер попросил аудиенции, Марк послал его подальше.

Илья Давидович никуда не пошел. Он сел перед закрытой дверью в кабинет, откуда доносился запах крепкого кофе, и объявил, что, когда дом взорвется, пусть его не упрекают в том, что он не предупредил полицию.

В тот день Илья Давидович вышел из дома рано, не успев толком позавтракать, долго добирался из Ир-ганим в Неве– Яаков, пропустив занятие в ешиве, а потом случилось то, о чем его предупреждал И.Д.К. и о чем он размышлял всю дорогу, и теперь голодный и трясущийся от возбуждения и страха ешиботник готов был запустить в закрытую дверь собственным ботинком, лишь бы на него обратили внимание.

К счастью, к словам о возможном взрыве отнеслись серьезно, и Кремер вошел в кабинет.

Иврит у него был неплохой, к тому же, постоянное чтение Торы облагораживает речь, но при виде мрачного комиссара заученнные слова вылетели из головы, и Илья Давидович, запинаясь, сказал только:

– В доме номер триста два подозрительный мешок около одиннадцатой квартиры.

Марк действовал по инструкции: немедленно вызвал армейских саперов, приказал оцепить дом и лишь после этого спросил посетителя, на вид типичного ешиботника, с чего тот решил, что в мешке бомба.

Кремер напрягся и произнес те самые слова, которые сейчас можно прочитать в любом учебнике истории еврейского народа:

– Божественная скрижаль, потерянная Моше рабейну при спуске с горы Синай. Одиннадцатая заповедь. В ней все сказано.

Марк сплюнул и потянулся было к радиотелефону, чтобы отменить тревогу, но тут (на счастье будущего Мессии, ибо иначе его ждали крепкие тумаки) аппарат зазвонил сам, и полицейский доложил, что у двери указанной квартиры действительно что-то лежит. Что-то, похожее на заплечный мешок, довольно грязный, и в нем наверняка какой-то твердый предмет с острыми углами. Может, и бомба. Во всяком случае, не яблоки.