– Ну вот, Элли, теперь ты далеко от Мики. Приемный покой прямо по коридору. Там тебя осмотрят. Думаю, что мы больше не встретимся.

Элли попыталась в ответ улыбнуться, но от боли вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Спасибо, Паола, – прошептала она.

Паола помахала ей рукой и, повернувшись, пошла прочь. Элли еще некоторое время слышала стук ее высоких каблучков. Затем девушка медленно побрела в приемный покой.

Сказав, что ее избил мужчина, с которым она жила, Элли тем не менее наотрез отказалась назвать его имя или подать официальную жалобу. Она сказала, что сама спровоцировала его на скандал и он слишком разбушевался, что во всем виновата она одна, потому что ей хорошо было известно, как легко его вывести из себя. Даже когда пришли представители полиции, она отказалась им сообщить что-нибудь новое. Все ответы она писала на бумаге, потому что обе челюсти у нее были сильно сжаты металлическими скобами, а на нос был наложен гипс. Ребра стягивал жесткий корсет, но синяки и ссадины все равно были видны. Она добавила, что ее родители умерли рано, и она оказалась с семнадцати лет предоставлена самой себе. С тех пор она и жила с этим мужчиной, и все было нормально, но у него такой характер... Изложить все это на бумаге было очень трудно, говорить она совсем не могла, но ее большие серые глаза не позволяли усомниться в том, что она непреклонна в своем упрямстве. Так как в данном случае насилие было применено в результате семейной ссоры, то, согласно закону, ничего нельзя было поделать. Она не собиралась подавать официальную жалобу и выдвигать обвинения, и двум женщинам-полицейским пришлось с ней согласиться.

– Дура набитая, – сказала одна из них, когда они уже собирались уходить. – Никогда не смогу понять этих девчонок. Ей еще девятнадцать только, а она уже такая упрямая. Я бы засадила его по всем статьям и еще что-нибудь от себя добавила. Не выношу женщин, которые терпят от мужчин подобное насилие, а потом еще уверяют, что любят их.