Затем они долго шли по каким-то улицам, прижимаясь к стенам и заборам. Дженни, казалось, прекрасно знала этот район.

– Я хорошо ориентируюсь, я провела тут семь месяцев. Можно было бы и больше, если бы эта старая корзина не сунула свой нос в мою комнату, когда меня не было дома, и не обнаружила те вещи, которые я там хранила.

– Какие вещи? – наивно спросила Элли.

– Из магазинов, дура! Я потихоньку их оттуда таскала. Что, не знаешь, что такое магазинная кража?

– А-а...

– Она позвонила в полицию, и вот я снова в приюте. Вернуться к ней – все равно что вернуться в приют. Да она меня и на порог не пустит. – Дженни оглянулась на большой молчаливый дом. – Черт! Ты тут живешь, что ли? – спросила она, но через секунду добавила уже с большей долей сомнения: – Какого черта тогда ты попала в приют?

– Это долгая история, – ответила Элли уклончиво. Они стояли у огромного строения викторианской эпохи. – Вот тут я и жила.

– Ладно, постой на шухере, вдруг кого-то принесет... Пока Элли, вся дрожа от страха, что их каждую минуту могут схватить, следила за улицей, Дженни пробралась внутрь и помогла Элли залезть следом за ней.

– Свет не включай! – предупредила Дженни. – Ты и так все должна с закрытыми глазами находить.

Ящик стола оказался запертым, ее отец всегда носил ключ на одной цепочке вместе с часами, но Дженни знала, как обращаться с замками, и через некоторое время Элли услышала радостный вздох, который та издала, увидев черную блестящую коробку. В ней оказалось чуть больше шестидесяти фунтов. Они поделили их.