Она без труда овладевала языками тех стран, где ей доводилось жить с отцом, он всегда хотел, чтобы ее воспитатели вели обучение на их родном языке. Для изучения французского он приглашал учителей в Лондон и Вену, и теперь уверенность в том, что на этом языке она говорит почти так же хорошо, как по-английски, вызывала в ней чувство некоторого облегчения.

Граф, казалось, читал ее мысли.

— Стоит ли говорить о вашем чудесном французском? У вас произношение истинной парижанки. Хотя этого следовало ожидать от дочери сэра Эдварда.

— Благодарю вас, — сказала Мелита, — но мне никогда не сравниться с отцом, который свободно говорил на семи языках и знал много южноевропейских наречий.

— Вам следует начать занятия с Роз-Мари с английского, но боюсь, что она не сильна и в других важных предметах, я имею в виду арифметику, географию и музыку.

— Вы считаете музыку важным предметом?

— Для женщины — да!

— А почему вы думаете, что это важнее для женщины, чем для мужчины? — Она говорила с ним, как когда-то разговаривала с отцом, — решительно и отчасти вызывая его на спор.

— Я думаю, — объяснил граф, — что музыка должна стать частью женщины, звучать в каждом ее слове и каждом движении. Музыка может внести гармонию не только в ее внешний облик, но и в мысли, и в характер.

— Наверное, вы правы, хотя я никогда не задумывалась об этом с подобной точки зрения, — ответила Мелита.

— Тем не менее вы двигаетесь столь грациозно, будто прислушиваетесь к мелодии, звучащей в вашем сердце.

Голос его был тих и глубок. Мелита посмотрела на графа широко открытыми глазами, и ей стало трудно отвести от него взгляд. Никогда не видела она у мужчины глаз столь темных и выразительных и в то же время неотразимо притягательных. Она невольно покраснела. Но из-за соседнего столика раздался взрыв смеха, и чары рассеялись.