— Прекрасно сказано, Вирго! Я полностью разделяю ваше мнение. Боюсь, нам обоим придется отправиться на «виселицу». Будем надеяться, что эта прогулка обогатит нас новым опытом…

— Хотелось бы и мне на это надеяться, — с серьезным видом заметил маркиз, — но, как вы знаете, действительность часто обманывает наши ожидания.

— Мой дорогой Вирго, — укоризненно заметил принц, — похоже, вы становитесь циником. Так не годится!

— Когда речь заходит об искусстве или о лошадях, я вполне серьезен, — возразил маркиз.

— Значит, вы циник только с женщинами? — уточнил принц и, не дождавшись ответа, продолжил: — Не теряйте надежды, мой славный Вирго! Кто знает — может быть, в один прекрасный день вы еще встретите свою «мадонну с лилиями», и она будет столь же очаровательна, как на картине Лохнера…

— Сомневаюсь, — остудил пыл принца маркиз. — Но, как говорится, надежда умирает последней.

Принц снова рассмеялся, а маркиз Фейн, откланявшись, направился к выходу.

Возвращаясь домой по той же Сент-Джеймс-стрит, маркиз неожиданно поймал себя на мысли, что он напрасно не принял приглашение принца отобедать в Карлтон-хаузе, где его ждали бы превосходные еда и вино, а также занимательная беседа. Однако истинная причина сожалений маркиза состояла в другом.

Раскосые зеленые глаза леди Эбботт, еще утром казавшиеся ему столь привлекательными, внезапно утратили свое очарование. Вместо лица ее светлости перед мысленным взором маркиза вставал одухотворенный лик «Мадонны с лилиями».

Ее глаза, мечтательные и задумчивые, таили в себе некое неземное очарование, бывшее частью ее существа, а от всей фигуры мадонны, особенно от изящных рук, в которых она сжимала букет лилий, веяло неизъяснимой грацией, бросавшей отблеск на всю картину.

Белокурые волосы мадонны были зачесаны назад и прятались под корону, но не обычную, из драгоценных камней, а из цветов. Из всех четырех углов картины на чистый лик пресвятой девы с умилением взирали крошечные пухлые ангелы с белоснежными крыльями.