– Что ж, – произнес Рэйнольд, – теперь мы можем выслушать завещание Патрика Вондерхэйма.

Мистер Маргит нажал на кнопку, и перед глазами Майлса возникло лицо дядюшки, испещренное сетью морщин. На этом увядшем от старости лице выделялись одни глаза. Но они стоили многого: молодые, по-прежнему светящиеся живым задором и лукавством, они казались Майлсу воплощением дядюшкиного чудачества. У него дрогнуло сердце. Как будто маленькая булавочка уколола его. И уже не потому, что Майлс ждал, когда дядя объявит его своим наследником. До него вдруг с неожиданной горечью и болью дошло, что этого человека больше нет. Что он уже не существует, не дышит, не смеется... А ведь когда-то Майлс был ребенком, и дядя вертел его в своих огромных руках, как маленькую куклу... Майлс с ужасом осознал, что на его глаза навернулись слезы. Но он не мог так опозориться в присутствии адвоката, нотариуса и мисс Штайн, кем бы ни была эта старая дева...

Воспоминание о сухой, как осенний лист, мисс Штайн, помогли ему справиться с приступом горечи. Майлс снова стал Майлсом. А Майлс Вондерхэйм никогда не плакал. Ни при каких обстоятельствах...

Дядя Патрик лукаво улыбнулся ему с экрана. Майлс попытался представить, что дядя вовсе не умер, а попросту переехал в другую страну и оставил эту запись на память племяннику.

– Здравствуй, Майлс, – поздоровался с ним дядя. – Ты прекрасно знаешь, что твой дядя... Э... – Э... немного чудаковатый человек. Таким он был всю жизнь, таким и остался перед завершением своего жизненного пути... Жаль только его, то есть мои чудачества... не принесли никому ничего хорошего... Но я надеюсь, – хитро улыбнулся он, – сделать это «хорошее» после своей смерти... Дело в том, – дядя посерьезнел, – что когда-то я вел довольно беспутную жизнь.