Она замерла, чувствуя, как снова протянулись и задрожали между ними нити сильнейшего притяжения. Глубокого. Чувственного. Всеобъемлющего. Притяжения, вместе с ударами сердца пульсирующего на самом донышке зрачков и заставляющего тонуть в глазах Трэва.

Звук переливчатого громкого смеха Пегги заставил ее выйти из забытья.

— Я все старалась вспомнить пророчество, по поводу которого ты мне звонил, — обратилась та к Трэву, — но совершенно в этом не преуспела. Я почти не общалась с Фрэдой Карлински. Правда, много лет назад был случай, когда мы с Дэни завалились в их дом под утро после вечеринки, расшумелись и разбудили бабушку. Мягко говоря, она тогда была очень недовольна! Вышла из своей комнаты, свесилась с балюстрады второго этажа и что-то прокричала мне вслед. Правда, я не расслышала.

— Она прокричала, — очень тихо, чувствуя себя виноватой и ненавидя себя за это, произнесла Дэни, — что в твоей жизни будет переизбыток любви.

— Переизбыток любви… — задумчиво повторила Пегги.

Слова повисли в воздухе. В комнате установилась почти осязаемая тишина, глубину которой лишь подчеркивала негромкая возня двух малышей в углу. Пегги замерла в кресле. Дэни видела, как ее глаза скользят по стенам, по мебели, по лицам детей, словно она видит все это впервые, и со страхом ждала реакции. Ни один из присутствующих в комнате взрослых людей не посмел бы отрицать — пророчество сбылось здесь в самом полном объеме.

— Подумай, как печально сложилась бы твоя жизнь, не будь в ней столько детишек, — мягко начал Трэвис. — Какой пустой и никчемной она была бы тогда.

В его голосе было столько искренности, что Дэни захотелось его расцеловать. Каждый из них почувствовал правдивость простых негромких слов. Истинное место Пегги здесь, в этом доме, среди кучи ребятни, а вовсе не в офисах Мейн-стрит.