– А, знаю, я слышал о вас.

Вот так все и началось. Это было немыслимо, невозможно, неслыханно. Высокородная маньчжурка и Белый дьявол. Война соединила их в осажденном квартале и сделала это очень естественно. Стены, стража, обычаи и традиции, представлявшие определенную преграду, вдруг исчезли, как по мановению волшебной палочки, как будто бы умышленно, чтобы оставить вместе двух молодых людей, воплощавших все лучшее, что было в двух противоположных расах. Если уж Орхидея была ослеплена, то Эдуард был поражен не менее, чем она. Голубая полинявшая ткань, в которую была облачена девушка, словно бумага для заворачивания цветов, не могла затмить блеска ее красоты. Эдуарду казалось, что если уж когда-нибудь женщина и заслуживала свое имя, то именно это очаровательное создание, родившееся на задворках лавочки торговца шелками. Достаточно крупная для азиатки, она с достоинством аристократки держала свою головку, увенчанную черными блестящими волосами, как будто покрытыми драгоценным лаком. Ее янтарная кожа отдавала в розоватость возле высоких скул, над которыми были посажены огромные черные вишенки отливающих золотом глаз. За слегка приоткрытыми пухлыми алыми губками белели маленькие перламутровые зубки, что делало ее еще более привлекательной.

С тех пор как он два года тому назад прибыл в Китай, его представляли уже некоторым самым известным куртизанкам Пекина, и все как одна были красавицы. Однако ни одна из этих женщин с безукоризненным макияжем и многочисленными драгоценностями не излучала столько чувственности, сколько исходило от этой шестнадцати-, семнадцатилетней девственницы, которая наверняка не сознавала этого. И пока Орхидея уносила к себе в полуразрушенный домик светлый образ «принца, рожденного самим солнцем», Эдуард испытывал противоречивые муки, пытаясь отделить свои мысли от чувств, испытываемых им к этой самой странной медсестре, которую он когда-либо встречал. При этом он напрочь забыл о повседневных бедах и трагедиях, постоянно усугублявшихся из-за того, что они находились в положении осажденных.