В декабре и январе, а иногда и в феврале тянули грог или подогретое вино, весной – анисовый аперитив, который летом сменялся местными прохладными винами.

– Тридцать шесть…

– Если ты говоришь – тридцать шесть, то у тебя все сорок… Я говорю – мизер…

– Сорок один…

– На что?

Трое остальных игроков были с ним на «ты», называя по имени или чаще по его профессии.

– Под тебя, мясник!

Мясник приходил сюда прямо в рабочей одежде, иногда даже в запачканном кровью фартуке. Он проигрывал чаще, чем другие, бранился, потому что делал ошибки, но платил без разговоров; он был счастлив уже тем, что находился здесь, в этом храме, в этом обществе, составлявшем сливки Мёнсюр-Луар, где, как ему казалось, его охотно принимали.

Иногда за ним приходил сынишка, потому что в его лавку, расположенную как раз напротив «Гран-Кафе», из ИГРОКИ ИЗ «ГРАН-КАФЕ», которого даже виднелись ее окрашенные в красный цвет решетки, заходил какой-нибудь клиент; тогда он передавал одному из сидящих за столом свои карты, чем остальные обычно пользовались, чтобы приписать ему очки или сыграть с ним какую-нибудь иную шутку.

– Тебе, Ситроен!..

Так называли владельца гаража, игравшего серьезно и всегда выигрывавшего, но беспощадного к ошибкам партнеров.

Третьим из тех, кого можно было назвать завсегдатаем, считался Мегрэ; все называли его комиссаром и не отваживались на слишком грубые шуточки.

Четвертый же игрок менялся. Когда не было мэра, исполнявшего также обязанности ветеринара, и если случайно не заглядывал кузнец, звали Урбена, хозяина «Гран-Кафе».

Без пяти минут пять все уже знали, что мясник стоит на пороге своей лавки, ожидая только сигнала. Примерно тогда же приходил Мегрэ, посасывая свою трубку и глубоко засунув руки в карманы.