— Монсеньор де Шеврез! — воскликнула девушка. — Это единственный влиятельный сеньор…

— Самое главное, он единственный, кто есть у нас под рукой, во всяком случае я на это надеюсь! Завтра утром мы возвращаемся в Париж. Распорядись на этот счет.

Лежа в кровати, бархатный полог которой был освещен розовым светом ночника, Мария принялась обдумывать идею брака с Шеврезом. Это позволило бы совместить полезное с приятным: по правде говоря, Клод де Шеврез на протяжении нескольких месяцев уже был ее любовником, причем любовником с большой буквы — многочисленные предшествующие победы дали ему немалый опыт. Кроме того, он утверждал, что без ума от нее. Вопрос ночей — весьма важный, ибо в человеческой жизни их ровно столько же, сколько и дней! — с ним был бы решен к полному удовольствию молодой женщины. Но оставались еще и дни!

Грядущие дни могли нести с собою славу, поскольку герцог Лотарингский, Шеврез не был подданным короля Франции. Обладая титулами герцога Омальского, принца де Жуанвиля и, наконец, герцога де Шевреза, он был независимым сувереном, к которому обращались не иначе как «монсеньор» и которого и король Франции, и король Англии звали «своим кузеном».

Его отцом был знаменитый герцог де Гиз, Генрих де Баллафре (Меченый — прозвище герцога де Гиза), который при последних Валуа заставил всех так много говорить о нем самом и о его «Святой Лиге» и который едва не забрал корону Генриха III и не стер последнего с лица земли. Король, не настолько лишенный поддержки, как казалось на первый взгляд, поспешил вывести де Гиза из этой смертельной игры, казнив его в замке Блуа руками своих Сорока пяти. При этом король получил лишь краткую передышку: всего лишь год спустя сестра де Гиза, грозная герцогиня де Монпансье, соблазнив юного Жака Клемана, подговорила его убить Генриха, и тот получил смертельный удар кинжалом в живот. Корона перешла к новой династии, но вовсе не к семейству Гизов-Лотарингских, а к Бурбонам. Последний Валуа завещал королевство своему шурину, гугеноту Генриху Наваррскому, который стал Генрихом IV после показательного перехода в католичество. Париж стоил мессы, не правда ли?