Так и виделось через это слово Колькино лицо – потемневшее, небритое, с потухшими от безысходности глазами. И строчки в письме были какие-то холодные и короткие, будто под диктовку написанные. Вроде как и писать ему особо не о чем. Только в конце письма промелькнула живая искорка, похожая на маленькую надежду. Вроде того, что три года пролетят быстро, а на поселении здесь люди очень неплохо живут, и даже с семьями, и детей рожают… Мать, как это его письмо прочитала, взбеленилась:

– Ишь – на поселении они там неплохо живут! Еще чего выдумал! Это на северах-то! Умный какой нашелся! Вот и пусть там ищет себе такую же умную, которая жить с ним станет! Тебе-то зачем об этом знать? И вообще – не читай ты этих его писем больше! В печку их сразу, в печку! И чтоб я не слышала о них больше! Ты вон ходишь – почернела уже вся, и учебу забросила, а у тебя диплом на носу! Прямо страх на тебя глядеть! Еще три года, гляди-ка, не отсидел, а уже про поселение заикается…

Больше они на эту тему с матерью не говорили. Будто и не было ее. И письма от Кольки больше не приходили. Маруся, конечно, догадывалась, что мать их перехватывала да в печку совала, как и грозилась, но молчала. А что она сделать могла? Ничего и не могла. Образовалась у нее в душе непонятная пустота, сложилась мутными слоями из предстоящих шести лет, будто они не впереди были, а позади, уже прожиты. Иногда эта пустота становилась вдруг колкой, и сухой, и черной, как слово страшное «Воркута», и щипала глаза ночами, и она плакала в подушку тихо, чтоб мать не слышала…

Колледж свой Маруся закончила. Правда, без красного диплома, ну да ладно. Зато на работу ее взяли сразу и в хорошее место. Экономистом в строительную фирму. Она, правду сказать, не совсем уж таки фирмой была, контора эта, просто именовалась так претенциозно. На самом деле это был маленький филиал большой фирмы под названием «Стройсоюз», головной офис которой находился в области.