– Дурак! – крикнула ему вслед Элен. – Тупица! Болван!
Вот теперь она вспомнила все ругательства, какие знала. И не потому, что случайный прохожий чем-то помешал ей, просто потому, что он был другого пола. В этом была его вина, его глобальный проступок. Мужчины! Природа не могла создать существо более подлое и низкое, более безжалостное и холодное.
Элен тихо опустилась на колени у фонарного столба и, прислонившись к нему щекой, зарыдала. В чем же разница между столбом и мужчиной? Ни в чем. Ни тот, ни другой не увидят, не заметят ее слез. Надо взять себя в руки, мысленно повторяла Элен. К пяти утра ей на работу. В бар. В проклятущий бар с засаленными скатертями на столиках, с вечно мутно-серыми стеклами, с толстяком Фрэнком, который не пропускает мимо себя ни одной официантки.
Мечты, надежды – к черту. А она-то думала, что все будет иначе, что на этот раз все будет по-другому. И что же? Опять, снова… Судьба словно водила ее по кругу.
Элен сидела под фонарем и плакала. Ей вспомнилось детство. Когда-то давно она также плакала из-за сломавшейся игрушки. Плакала, потому что знала – родители не купят новой. Это была лошадка. Голубая пластмассовая формочка. Она разбиралась на две половинки. В детстве девочка очень любила ее. Но Уилл – малыш двух лет из соседнего подъезда – случайно наступил на одну половинку, и от вьющейся гривы до переднего копыта пролегла трещина. Элен плакала тогда, как теперь. И виной ее слез тоже был мужчина. Еще такой беспомощный и неуклюжий.