Софи отпустила ее руку. Хани уже успела догадаться, что тетка не любит дотрагиваться до людей, не то что мать Хани, Кэролайн. Кэролайн всегда брала Хани на руки, обнимала ее, называла сладким пирожком, даже когда возвращалась усталая после целого дня работы в химчистке в Монтгомери.

— Хочу к маме, — прошептала Хани, когда они подошли по траве к колоннаде огромных деревянных столбов.

— Твоя мама умерла. Она не…

Последние слова Софи утонули в чудовищном визге, раздавшемся над головой Хани.

Хани тоже завизжала. Все ее печали и страхи, накопившиеся в ней с тех пор, как умерла мать и как ее оторвали от всего привычного, выплеснулись наружу, вытесненные тем ужасом, который она почувствовала, услышав этот неожиданный и необыкновенный шум. Она все кричала и кричала.

У нее уже было смутное представление об американских горках, но кататься на них еще ни разу не приходилось, как не доводилось и видеть горок такого размера, поэтому ей и в голову не пришло соединить этот звук с процессом катания. Она слышала только голос чудовища, того самого, что прячется в шкафу, крадется под кроватью и уносит матерей маленьких девочек в своей грозной огнедышащей пасти.

И у нее вырвались пронзительные крики. Все эти шесть дней, прошедших со дня смерти матери, она не могла выйти из оцепенения и теперь не останавливалась, даже когда Софи принялась трясти ее за плечи.

— Перестань! Прекрати кричать, слышишь?

Но Хани не могла перестать, она вырывалась из рук Софи, пока не освободилась. Потом бросилась бежать под рельсами, неистово размахивая руками, ее маленькие легкие напрягались каждый раз, как она исторгала свои печаль и страх. Подбежав к месту, где колея опускалась настолько, что под ней уже нельзя было пройти, она ухватилась за один из деревянных столбов. Чувствуя, как занозы вонзаются в руки, она держалась за этот предмет, внушающий ей дикий страх, в наивной вере, что если покрепче вцепиться в него, то сожрать ее он не сможет.