– А для таких детей разумная строгость просто необходима. – Арман помолчал, подливая вина в стаканы. – Мсье, – с пафосом продолжил он, – вот я иногда думаю… неужели родители этих бедных крошек никогда не вспоминают о них? Все гадаю – ведь я человек любопытный, – а приезжают ли они когда-либо в наш город взглянуть на них хоть издалека? У нас останавливаются многие… очень многие. Ведь наш маленький городок по-своему красив! Эта река… развалины на том берегу… Многие обожают старые развалины. Все говорят, что у нас тут красиво! Но вот что не дает мне покоя: родите ли этих бедных детишек – неужто они никогда не приезжают сюда посмотреть на несчастных сироток?! Как бы вы чувствовали себя, мсье, будь вы сыном или дочерью, которую сочли необходимым – а только милостивый Господь знает, как легко доходит до этого дело! – так вот, которую сочли необходимым оставить на воспитание добрым сестрам? Не раз об этом думал! О, уж я бы непременно приезжал сюда! Приезжал бы посмотреть хоть издалека на бедных малюток… и на свое родное дитя…

– Может быть, – лаконично пробормотал англичанин, отгоняя муху, которая уселась на лацкан его великолепного сюртука. В эту минуту на лице его не было ничего, кроме брезгливости.

«Настоящий аристократ!» – восхищенно подумал Арман. И забеспокоился: уж не зашел ли он слишком далеко? Англичанин, однако, и виду не подал, что его задело хоть одно из довольно-таки бесцеремонных предположений Армана. Как и всегда, он продолжал прихлебывать из стакана местное вино, то и дело невозмутимо кивая и вставляя фразу-другую на своем ломаном французском.

А Мелисанда в это самое время шагала между сестрами-монахинями во главе цепочки детей. Никто не обращал на нее внимания, поэтому ей удалось принять равнодушный вид, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. «Мне нечего бояться», – то и дело повторяла про себя девочка. На самом деле, если она чего и боялась, так это струсить.

В эту минуту Мелисанда и не думала о наказании, которое было ей обеспечено.