— А еще, — закатил глаза Клаус, — был экземпляр, который отнесся ко мне по-отечески. Тот оказался хуже всех.

— А с ним что было не так?

— Он норовил помочь мне делать уроки, обожал играть в шахматы, составлял развивающие головоломки. — Клаус устало покрутил головой.

— Что — хуже, чем чудак, помешанный на природе? — серьезно спросил Майкл.

— Да! У него абсолютно не было чувства юмора.

— С таким и впрямь нелегко, — согласился Майкл.

— Особенно если к тому же ваша мама иногда любит подурачиться… Он никогда не мог врубиться, и ей приходилось все время быть серьезной. А мне как раз нравится, что она не такая, как все.

— Неужели тебе так никто из них и не пришелся по душе?

Клаус закусил губу, и вид у него при этом сделался хитрый-хитрый, на который способен только веснушчатый десятилетний мальчишка.

— Был один… Не то чтобы я его полюбил, но он часто давал мне пятидолларовые бумажки и велел на время исчезнуть с глаз долой.

— Ясно. Но ты не совсем правильно держишь мяч, разреши я тебе покажу?

Клаус протянул ему мяч. Майкл взял его в ладонь, положил пальцы сверху на шов и медленно отвел руку.

— Видишь? Кисть надо согнуть так, чтобы тыльная сторона ладони оказалась впереди.

— Вы… любите крикет? — спросил Клаус, и в его глазах появилось благоговейное выражение. — Больше, чем головоломки и шахматы?

— И больше, чем многое другое. Так ты решил, что я новый приятель твоей мамы?

Клаус пожал плечами.

— А кто же еще вы можете быть? Она сделала новую прическу, а вчера накрасила ногти. Разве женщины не всегда делают это в таких случаях?

— Да, вероятно… — пробормотал Майкл Чесмен.

— И потом, вы же оказались на нашей кухне, и я решил, что это она разрешила вам… Э! А вы случайно не учитель?

— Нет. И я действительно оказался на вашей кухне… — Майкл положил мяч на стол, и они оба повернулись к двери, в которую как раз входила женщина.