— Дальше, — нетерпеливо попросила Данди.

— Я проснулась, — ответила я. — И все.

— А ты не видела дом, твои платья и еду? — разочарованно протянула она.

— Нет, — подумав, ответила я. — В этот раз нет.

— О, — сказала Данди и притихла. — Как бы я хотела видеть такие же сны!

Угрожающий кашель раздался с нижней койки, и мы заговорили еще тише.

— Ты увидишь этот дом в действительности, — пообещала я. — Это же реальное место, оно в самом деле где-то есть. Мы обе туда когда-нибудь попадем.

— Вайд, — повторила она. — Смешное название.

— Это не полное название, — объяснила я. — Там есть еще какой-то слог, я не могу расслышать какой. Но где-то такое место в самом деле существует. И моя жизнь будет проходить там.

Я улеглась на спину и уставилась на грязный потолок, стараясь забыть о хриплом голосе отца, о запахе застоявшейся мочи и о кислой духоте небольшого фургона с закрытыми окнами, в котором спали четверо человек.

— Во всяком случае, я должна там побывать, — повторила я себе.

У меня были три маленькие радости, делавшие сносной жизнь беззащитного цыганского ребенка с отцом, который ничуть не заботился о своем потомстве, и с мачехой, которая заботилась о нем еще меньше. Первой из них была Данди, моя двойняшка, с которой мы были тем не менее ничуть не похожи. Второй — лошади, которых мы дрессировали и затем продавали. И третьей — сны о Вайде.

Если бы не Данди, мне кажется, я бы уже давно сбежала отсюда. И к нынешнему жаркому лету 1805 года, когда мне исполнилось пятнадцать, меня бы уже давно здесь не было.

К лету, когда я впервые восстала против отца.

В тот день мы должны были дрессировать пони для езды под дамским седлом. Я считала, что лошадь еще не готова к этому, а отец настаивал на своем.