Блэр все-таки натянула майку и джинсы и спустилась вниз, в кухню.
Кухня тоже была переделана. Это было огромное помещение с двумя холодильниками, морозильной камерой, плитой и четырьмя мойками из нержавеющей стали. Стойки были из черного гранита, а полы из серой с белым плитки. Джейк стоял, прислонясь к центральной стойке. На стойке стояла бутылка кентуккийского бурбона. В руке Джейк держал полный стакан. На нем тоже были джинсы и красная майка без рукавов. Ноги его были босыми.
Джейк взял второй стакан:
— Выпьешь? Судя по твоему виду, тебе бы это не помешало.
Блэр покачала головой:
— Нет, спасибо. Из меня плохой выпивоха.
Еще не закончив фразы, она пожалела о своих словах.
— Да-а, — помедлив, согласился Джейк.
И Блэр поняла, что он тоже помнит.
Она опустила голову. Все это было слишком мучительно.
— Блэр, она моя?
Его слова врезались в нее как нож.
Блэр с вызовом посмотрела на него:
— Нет, она моя. Я девять месяцев вынашивала ее, Я родила ее и работала в двух местах, одновременно учась по вечерам, чтобы обеспечить ей достойную жизнь. Я вырастила ее. Я люблю ее. Линдсей — моя дочь.
Джейк отхлебнул из стакана:
— Пару лет назад Фейт и я решили обзавестись ребенком. Но пока что результат нулевой. — Его ореховые глаза впились в нее. — И я гадаю, кто в этом виноват.
Блэр облизнула пересохшие губы:
— Вы обращались к врачу?
— Да нет, все откладывали. А теперь… — Он вздохнул. — Возможно, мы должны благодарить Бога за то, что у нас нет ребятишек.
Блэр боялась спросить, что он хочет этим сказать. Джейк посмотрел ей в глаза:
— Мы ведь были еще детьми, когда поженились. Между нами не было ничего общего. И теперь нет ничего общего. Ничего, кроме этого ранчо и любви к Рику.
— Я не хочу слышать о ваших проблемах.
Блэр подошла к холодильнику. Она не была голодна, и пить ей не хотелось, но, заметив там кувшин с чем-то ледяным, она вытащила этот кувшин, нашла стакан и налила в него жидкость, оказавшуюся яблочным соком. Блэр повернулась спиной к Джейку, стараясь отделаться от мучившей и не отпускавшей ее мысли: «Неприятности в раю». Эта мысль, облеченная в слова, жужжала в ушах, как муха.