Сэр Тристрам задержался у порога, ослепленный неожиданно ярким светом. При виде этого многоцветного великолепия сардоническая усмешка появилась на его суровом лице.

– Ваше смертное ложе, сэр?

Из-под балдахина послышался слабый, нетвердый голос:

– Да, это мое смертное ложе.

Сэр Тристрам прошел к возвышению. К нему протянулась немощная рука, на которой сиял огромный рубин. Он взял ее и стоял, не отпуская и глядя вниз, на пергаментное лицо двоюродного деда – с ястребиным носом, бескровными губами и глубоко запавшими блестящими глазами. Сильвестру было восемьдесят, но, даже умирая, он не расставался с париком и мушками, сжимая в левой руке табакерку и кружевной носовой платок.

Сильвестр встретил твердый взгляд внучатого племянника со злобным удовлетворением.

– Я рад, что вы приехали, – бросил он. Высвободив руку, он указал на кресло, стоящее на возвышении:

– Садитесь! – Затем старик открыл табакерку. – Когда я видел вас в последний раз? – размышлял он вслух, поднося к ноздре щепотку табака.

– Мне кажется, года два назад, – ответил Тристрам, чей профиль четко вырисовывался на фоне алого бархатного полога.

Сильвестр хмыкнул:

– А мы дружная семейка, не так ли? – Его светлость закрыл табакерку и вытер пальцы носовым платком. – И другой мой внучатый племянник тоже здесь, – отрывисто добавил он.

– Я слышал.

– Видели его?

– Нет.

– Еще увидите! А я не хочу…

– Почему? – Шилд сдвинул темные брови.

– Потому что не желаю! – откровенно ответил Сильвестр. – Красавчик Левенхэм! Я тоже был в свое время Красавчиком Левенхэмом, но разве я когда-нибудь позволял себе появиться на людях в зеленом камзоле и желтых панталонах?