— Велика важность. У меня самой иной раз возникает такое желание, когда смотрю новости. — Молли усмехнулась, но он видел выражение ее глаз. Будь он проклят, если хоть что-нибудь понимает. Он почти совсем приуныл: ему так хотелось сделать что-нибудь правильное в глазах Молли, а визит к детскому врачу почему-то превратился в дурацкую комедию, где каждый его поступок оказывался шагом «не в ту степь». Сплошной черный юмор. Однако по какой-то непонятной причине ее обращенный к нему взгляд был полон нежности. — Опять зеваешь, Флинн? Когда начнешь спать по-человечески?

— Ничего я не зевал. Тебе просто показалось. И я вовсе не устал.

— Ну да. Отчего же ты готов рычать даже на безобидного мотылька? Просто так? На этот раз я забираю малыша и закрываю кухонную Дверь. А ты садись и положи повыше ноги, а не то мне придется показать, какая я вредная.

— Когда я принял тебя на работу, что-то не замечал этот начальственный тон.

Она подняла брови.

— Ты принял на работу ужасно робкую личность у которой начинал болеть живот, если ей приходилось повышать голос. Ты сам меня испортил, так что теперь не жалуйся. Меню у нас весьма изысканное: гороховый суп с гренками, протертая свекла, сыр и мороженое. Вообще-то я могла бы приготовить что-нибудь более существенное для взрослых, но для годовичков нашлось только это.

— Это подойдет и мне. Подойдет все, за исключением свеклы.

Она снова засмеялась, подхватила малыша и вернулась на кухню, предварительно приказав Флинну:

— А ты отдыхай!

Черт возьми, как она разговаривает с ним! Как с собакой! Едва она успела скрыться за дверью, как Флинн плюхнулся на ее диван… на одну минуточку. Он откинулся на спинку и, чувствуя неподдельный интерес к комнате, в которой оказался, осмотрелся по сторонам.

Кремовые и бледно-желтые тона ей подходили.