Во всяком случае, когда, преодолев завалы узлов и чемоданов, получив под рёбра и по заднице с полдюжины пинков и толчков, наслушавшись удивительных, зачастую совершенно новых для своего ещё не привыкшего к нелитературной русскоговорящей среде слуха речевых оборотов от тех, кому сам в свою очередь умудрился – не по злому умыслу, конечно, а по объективной необходимости – наступить на концы нижних конечностей, Аполлон добрался, наконец, до своего купе, то увидел, что из нагромождения неодушевлённых объёмистых предметов торчат уже шесть вполне одушевлённых голов. Время приближалось к полуночи, освещённость же в вагоне была весьма скудная, поэтому детали этих самых голов поначалу разглядеть было невозможно. Да было совсем и не до того. Аполлон подсознательно осознал, что попытки членовредительства, предпринимаемые суетливыми пассажирами по отношению к нему, совсем не умышленные, и на каждый пинок локтем либо коленкой в пах или в солнечное сплетение поворачивался и, превозмогая боль, вызванную сим физическим дискомфортом, с вымученной, но искренней ослепительной улыбкой повторял:

– Извините, пожалуйста!

Впрочем, во всеобщей суматохе на этот его жест вежливости мало кто обращал внимание, а тот, кто обращал, смотрел как на недоумка. Все были заняты тем, чтобы поскорее занять остававшиеся ещё свободными места.

Аполлон, опять же интуитивно, сообразив, что в этой толчее протестовать по поводу принадлежащего ему места бессмысленно, пристроился на краешке сидения на полутора половинках своего мягкого места – больше не помещалось – и стал терпеливо ожидать, когда все успокоятся. Вскоре он забыл, что находится в не совсем комфортабельных условиях, поглощённый новизной и необычностью происходящего вокруг.

Упитанная до шарообразной формы тётка – этакая матрёшка в экспортном исполнении: ни обойти, ни перепрыгнуть, – наклонившись так, что её впечатляющий зад, занявший весь проход в купе, почти коснулся носа Аполлона, стала копаться в своей, соответствующей габаритам хозяйки, сумке. Соблазнительная задница то удалялась от Аполлонова носа, то приближалась на душещипательное расстояние, невозмутимо-откровенно оттопыриваясь и покачиваясь, и из сумки на столик перекочёвывали различные аппетитно пахнущие пакеты и свёртки.