— Однако, — чеканил он, — такое поведение неприемлемо для будущей герцогини.

— Вашей будущей герцогини.

— Именно.

В животе Амелии что–то начало скручиваться и переворачиваться, и, действительно, она не могла сказать, испытывала ли она головокружение или испуг. Уиндхем был в холодной ярости, но в то же время она за себя не боялась — он был джентльменом, чтобы ударить женщину, но если бы он это сделал, то ее жизнь превратилась бы в сплошной кошмар.

Когда–то давно на нее произвело впечатление, что этот мужчина (в то время он был еще мальчиком) был очень ответственным. Ее жизнь, очень просто, и без всяких аргументов, вращалась вокруг него.

Он говорил, она слушала.

Он подзывал, она подскакивала.

Он входил в комнату, и она улыбалась в восхищении.

И, что самое важное, она радовалась этой возможности. Она была счастливой девочкой, поскольку соглашалась со всем, что он говорил.

Исключение состовляло то, и это было его самым большим преступлением, что он редко с нею разговаривал. Он почти никогда не подзывал ее — чего такого он мог попросить, чтобы она могла это сделать? И она перестала улыбаться, когда он входил в комнату, поскольку он никогда не смотрел в ее сторону.

А если он и замечал ее существование, это случалось нечасто.

Но прямо сейчас…

Она одарила его невозмутимой улыбкой, пристально глядя в его лицо, будто не понимая, что его глаза были близки по температуре к осколкам льда.

Прямо сейчас он ее заметил.

И вдруг, совершенно необъянимо, он изменился. Что–то в нем смягчилось, его губы изогнулись, и он посмотрел на нее таким взглядом, словно она была неким бесценным сокровищем, подаренным ему великодушным божеством.

Этого было достаточно, чтобы чрезвычайно смутить молодую леди.

— Я пренебрегал вами, — сказал он.

Она моргнула. Трижды.

— Прошу прощения?

Он взял ее руку, поднеся ее к своим губам.